Поэзия. Е. В. Щелука

Щелука Евгения Васильевна. 

Член Союза писателей России. 

Автор книг "Перекрестки", "Сказ о том, как Степан мастеров искал", "Тоннели Малого Хингана", "Новый Кузнецовский тоннель"

Победитель поэтического конкурса "Моя Родина" (Союз писателей России, Московское отделение, 2014 г.)

 

 

Стихи печатались в главном поэтическом альманахе страны "День поэзии", в отечественных журналах и газетах.

Жительница района Балтийская жемчужина, Санкт-Петербург.

***

Окликнуть её! Только я не могу...

и голос мой будто острожен,

рука лишь очертит привычно дугу

перо вынимая из ножен.

 

И образ ловлю я опять на свечу,

стихи отлетают, как стружки –

почти что полжизни точу и точу

фигурку любимой подружки:

 

и косы колосьев и руки берёз,

сугробов покатые плечи…

Деревня моя – навсегда и всерьёз,

хоть век был её скоротечен.

 

 

***

Обычный деревенский перекрёсток

и я стою – пока ещё подросток,

туман плывёт в четыре стороны…

Дорог, дорог-то! Мать честная!

 

Но я дорог пока ещё не знаю

ни для себя, ни для моей страны.

Четыре пары тапок на пороге,

ещё не помышляют о дороге.

 

К какой из них наклонится наш крест…

Я не рисую курса кораблю,

пишу стихи и Штирлица люблю,

и весь мой мир лежит пока окрест.

 

Лишь ковыли вдаль катятся волнами…

Не знаю слова «киллер» и «цунами»,

а слово главное в селе – «пшеница»,

а космос ближе к нам, чем заграница.

 

Из новых слов я знаю «БИ-БИ-СИ»,

ещё от бабки «Господи, спаси…»

 

 

***

Там день длиннее, тень короче

от великанов тополей,

земля в прожилках червоточин

вдыхает лёгкими полей.

 

Там воздух с запахом полыни

и вкусом хлеба с молоком,

по вечерам закат павлиний

и куры  в лестницах рядком.

 

Там лето яркое в горошек,

в веснушках рыжих в пол-лица,

зима с узорами дорожек

по всей деревне от крыльца.

 

А осень вечно суетится –

зерном наполнит все тока,

затянет песню: «Рожь… Пшеница...»

и в поле мнёт стогам бока.

 

Там суета сует, но всё же

во всём порядок  есть большой,

я это впитывала кожей

затем, чтоб чувствовать душой.

***

Я помню, как у дома нашего

глядели клёны на дорогу

и старый век уже донашивал

калино-красную эпоху.

 

А флаги, как листы кленовые,

срывались и на землю падали…

Нам обещали флаги новые.

Никто не спрашивал: «А надо ли?»

 

Односельчане старомодные

судьбы своей не предвещали.

Ветра шумели: «Вы свободные!» –

и шли на выход мы с вещами.

 

А клены с горечью пророчили:

«Не покидайте дома отчего,

без вас он выстоит едва ли...»

И листья вслед нам слали, слали...

 

 

***

Ты не жди по утрам воскресений

в доме том, где я раньше была,

и крылечко моё в три ступени

не скобли всякий раз добела.

 

И не прячь за белёною печкой

тайны детские, их уже нет,

и кастрюльку с распаренной гречкой

не укутывай в старенький плед.

 

Не черти ровно классики мелом,

не маши мне с верёвки бельём –

не вернусь, как бы я ни хотела

в это милое сердцу быльё,

 

где свистульками горьких акаций

просвистела златая пора...

Наши гуси крылами оваций

проводили меня со двора.

 

Помнишь лето… Гусиная стая

раскидала полянами пух…

Ты прости, навсегда покидая,

не призналась в любви тебе вслух.

 

Детство милое, я и не знала,

убегая тогда босиком –

ты мне всё, что я позже искала,

положило в кармашки тайком.

 

 

***

Моей деревни песня спета,

лишь эхо тихое вдали…

Мне жаль особенно здесь лета

в меду, в уборочной пыли.

 

Горит закат, как прежде, красно,

и пухом сыпят тополя,

но только ждут теперь напрасно 

работ совхозные поля.

 

Ушёл табун, вдали растаял,

и оттрубил в рожок пастух,

ковром легла трава густая,

в избе последней свет потух.

 

Повсюду горечь и утраты,

лишь ветер рыщет холостой,

в полуразваленные хаты

влетает в окна на постой.

 

В моей утраченной деревне

того, что было – больше нет,

не потому ль,  мой предок древний

с укором смотрит мне вослед…

 

 

***

О том ли плачет небо над страною,

что тучи-гнёзда вновь разорены,

о том ли, что деревня стороною

идёт и гнётся, будто от вины.

 

А ей ли быть униженной и битой,

дряхлеть в сединах вызревшей пыли,

когда вот здесь, в полях её разлитых,

купается душа родной земли,

 

и где-то здесь – по долам и по рощам

сбирает песни, как пчелиный мёд,

и вольные ветра свои полощет,

где клевер и мать-мачеха цветёт.

 

Кого теперь деревня сторонится,

с дороги перейдя на колею?…

Уж если есть душе моей столица – 

Деревня – имя ей. 

                                Её пою.

***

Я иду далеко, возвращаясь назад, 

где пылятся дороги в ковыльных ресницах,

чтобы, щурясь, ловить яркий солнечный взгляд

и простором степным надышаться, напиться.

 

И влюбиться опять – навсегда и всерьёз –

в этот воздух, пленённый ветрами свободы,

по счастливым слезинкам, по капелькам рос

собирать малой родины чистые воды.

 

***

Да не иссякнет русская душа,

себя не выдаст. Тем  и хороша,

что нет ей ни границ, ни очертаний.

На троне или в бедности скитаний –

нигде не обнажали её граней

ни пряник,  ни глубокая стежа.

        

Прочесть легко, но тайны между строк

не только не узнать, не догадаться,

что тайна есть. За маскою паяца

и на лице открытом, как лубок –

никто ответа высмотреть  не мог,

как ни старался взглядами встречаться –

не выведал. Невинность ли  вина?

Смиреньем ли её бушуют реки?

И  в кандалах отчаянно вольна

и на свободе небо ей – стена,

а имя свое русское она 

не променяет присно и вовеки.

 

 

          Ивану Гричаному брату моей бабушки,

          пропавшему без вести весной 1945 года

              

Дом саманный – пятистенок, я по дому топочу,

года три как я – с коленок, табурет уж по плечу.

Подрастаю понемногу на глазах у всей родни,

узелки вяжу в дорогу – в Богом даденные дни.

 

Меж окон простенок узкий, фотокарточка висит –

на хоромы печки русской горе-горюшко глядит.

Голос бабушкин поникнет, как она поймает взгляд –

«Это, Женя, наш защитник...» – и вздохнёт раз пять подряд.

 

Гимнастёрка, портупея, под будёновкой чело…

Понимаю, как умею – провожаю за село,

где к какому-то Берлину подошёл – и был таков –

за родню защитник сгинул девятнадцати годов.

 

Поедаю хлеб, да каши и в глаза смотрю ему,

Ваня-Ванечка пропавший с нами жил в одном дому.

 

 

***

Дом сиротский:  труба – Богу свечка,

с вечной скорбью святого огня 

сердобольная русская печка

и намоленных брёвен броня.

 

Тесен мир от крыльца до полатей,

да стремлением к жизни – велик

и за всё – с фотокарточки бати

вопрошает всевидящий лик.

 

Как не выстоять в крепости этой,

где и вера, и правда, и спрос,

где на всё находили ответы

и за жизнь принимались всерьёз.

 

Сколько было их – послевоенных,

горем вдавленных в русскую твердь,

в прохудившихся крышах смиренных,

научивших сердцами гореть.

 

 

***

Горчат признаний громкие слова...

О, Родина, теперь уж всё привычно –

и серп, и молот, меч и булава,

и мудрость двух голов, и зло двуличья.

 

Всё в памяти твоей, да впрок – не всё.

И с чем же ты в непаханое время?

Присмотришься – под бороны несёт

полыни горькой вызревшее семя.

 

Довольно в наших судьбах и веках

непониманья и никчемных споров,

а боль утрат, что память – велика,

корчуется потомками не скоро.

 

И если завтра те же соловьи

исполнят нам такие же рассветы –

пусть плодоносят в них дела любви,

а нелюбви попытки будут тщетны.

 

 

***

Разболталась, мол, страна, распоясалась.

– Ой, негоже, – говорят, – ой, негоже!

А другой, да и не в бровь, а прямо в глаз –

так подметит, что мурашки по коже.

 

Раскраснелись языки колоколен.

А чугун-то, что ему? Он ведь битый.

Тут же как – шуметь вверху каждый волен –

подставляй свои бока-монолиты.l

 

Где ж тот призрак, что всегда виноватый?

Что и делать?.. если вовсе не сыщем?

Но зато какие слышим дебаты!

И всегда им есть и повод, и пища.

 

Уж, не знаю… говорить, иль не стоит...

И кому она нужна, эта правда? 

Колоколить да кричать – всё пустое,

к самому себе прислушаться надо.

 

 

***

Ветра снуют в Отечестве моём

и корчатся разбуженные тени

где некогда прозрачный  окаём

возвысился стеною отчуждений.

 

Но, всё случилось прежде, и стена

пополнит лишь историю о стенах,

а там, где память кровная сильна –

от новой крови жарче станет в венах.

 

И что тут не твори, не вытворяй –

сквозь стену просочится память снова

и чёрный растворится в небе грай,

и доброе взойдёт с рассветом Слово.

***

           Моим коллегам из Северной Осетии

 

Здесь туманы плывут, как ещё до Христа –

по ущельям – по рекам столетий

и горячее солнце целует уста

двух прекрасных сестёр – двух Осетий.

 

Пусть не время ещё и не пробил тот час,

но давно преисполнена лира –

жажду песни твоей, о, Великий Кавказ,

пой же, пой мне о царствии мира!

 

Пой о том, как под небом грядущих веков

не раздует огня ветер шалый,

как надёжны броня голубых ледников 

и лучей золотые кинжалы.

 

И в судьбе двух сестёр не случится беды

и не вздрогнет кавказское сердце,

пой о том, как сойдут горькой памяти льды

и наполнится озеро Эрцо*.

 

Северная Осетия. Март 2014 г.

*Эрцо – озеро в Южной Осетии.

 

 

***

 

Звезда предутреннего часа

пасётся в небе над хребтом –

шагнёт из туч – и жизнь Кавказа

на склоне видится крутом.

 

К реке спускается селенье,

покой и сон в его стенах

хранит фамильное теченье

и веры каменный гэнах*.

 

И слышно как дорогой вечной

скрипит усталая арба  –

по каменистой и по млечной  –

народов тянется судьба.

 

Струятся реки и дороги,

камней чуть слышен разговор –

где бьёт копытом конь треногий**

и взгляд святой слетает с гор...

 

Вот-вот звезду по косогору

погонит вниз пастуший свист

и новый ритм, что выбьет скоро

на солнце мальчик-доулист***.

 

Северная Осетия. Октябрь 2014 г.

*Гэнах (осет.) – дом-крепость 

**Конь треногий – конь почитаемого в Осетии святого Уастырджи.

***Доулист – от слова «доули» – кавказский барабан.

 

...

 

Сихотэ-Алинь*

           Моим коллегам дальневосточникам

 

О, Сихотэ-Алинь! Как в шторм,

взбивая в пену дух таёжный,

хребтами-волнами в простор

рванул с  насиженных подножий,

где вечно жаждущий туман

смакует жизненную влагу

и, как назойливый  шаман,

врачует каждую корягу.

 

О, Сихотэ-Алинь! Когда б

ты говорить мог, то поведал,

откуда сила хвойных лап,

вцепившихся в просторы неба,

и как зализываешь ты

пожаров чёрные расчёсы

по склонам горькой пустоты,

молясь на тучи-водоносы.

 

Как, разрывая тишину

звеном  цепи и рыком грозным,

на неизбежную войну

выходят тигры в день морозный.

О том, как долгие века

сплетался мир твой многоликий,

и чья осенняя тоска

скатилась брызгами брусники…

О, Сихотэ-Алинь…

 

Хабаровск – станция Высокогорная. Октябрь 2010 г.

*Сихотэ-Алинь – горный хребет на Дальнем Востоке.

 

 

***

Я не пою Отечество моё –

я шёпотом стихи о нём слагаю.

От центра и до самых до краёв

и без меня – не выветриться гаю.

 

А мне бы достучаться для начала

до той берёзы, справа от крыльца –

чтоб изредка ждала и привечала

да ветку не жалела для скворца.

 

А там уж, как Бог даст – из тени выйду,

а может быть, вот здесь и приживусь…

Берёза не подаст, конечно, виду,

что ей в певцы я вовсе не гожусь.

 

Но шёпот мой – за искренность – оценит,

как исповедь дворового чтеца…

А песней зазвучит на ветке-сцене

весеннее признание скворца.